Хороший юбилей
На днях случился юбилей одной хорошей даты, одного хорошего события в истории России. 150 лет назад, 19 февраля 1861 года, в шестую годовщину своего восшествия на престол, император Александр II подписал манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей». Так было отменено крепостное право. Так Россия окончательно избавилась от рабства. Раньше даже, чем это случилось в Америке, где рабство было отменено только в следующем, 1862 году. «Рабские» мифы Отмена крепостного права это, наверное, одно из тех немногих событий в отечественной истории, которое не вызывает ни споров, ни разногласий, ни даже сомнений ни в какой части общества. Все знают, что это было правильным делом. Все знают, что отмена крепостного права — это хорошо со всех точек зрения. Все знают, что рабство в России окончательно упразднил царь Александр II. И именно этим своим деянием, именно под именем царя-освободителя, он вошел в отечественную и мировую историю. Однако с отменой крепостного права, а тем паче с самим крепостным правом, связано немалое количество устойчивых мифов, которые неплохо было бы не то, что разрушить — это в одночасье невозможно, но хотя бы поколебать, пользуясь таким отличным поводом, как юбилей исторической реформы. Мифы произрастают на плодородной почве массового невежества иудобряются обильной подкормкой лжи и фальсификации. А если это делается на протяжении многих лет, а то и веков: если нескольким поколениям школьников и их родителей вдалбливаются в головы одни и те же устойчивые клише и сказки, то ни разрушить, ни поколебать эти мифы практически невозможно. Но попытаться все же стоит. Один из самых главных мифов, один из самых устойчивых стереотипов, связанных с крепостным правом, — это миф о «тысячелетнем русском рабстве». Это, собственно, даже не миф. Это ложь. Сознательно взращиваемая и скармливаемая массам последние полтора века. Удобная очень многим. Как ультрагосударственникам — для поддержания еще одного их мифа об «извечной тяге русского народа к сильной руке», так и ультралибералам — для доказательства их мифа о «генетической неспособности русского народа к свободе и самостоятельности». Одни ссылаются на «тысячелетнее рабство» для оправдания своей власти, другие — для оправдания своего бездействия и беспомощности. И те, и другие довольны, и те, и другие лгут. Потому что никакого «тысячелетнего русского рабства» не было и в помине. Потому что юридически крепостное право существовало в России от силы двести лет, а то самое, классическое, которое мы себе и воображаем при словах «крепостное право», и того меньше — сто лет. Тоже много, не спорю. И затянулось оно непозволительно долго — согласен. Но все же сто лет — не тысяча. Не надо так передергивать историю, если знаешь ее, и не надо так выдумывать ее, если не знаешь. В средневековой Руси крепостного права не было вовсе. Разные землевладельцы — князья, бояре, дворяне, церковь — владели именно что землей, но никак не «душами», как в классическое гоголевское время. Собственник каких-нибудь сел и деревень имел право получать лишь доход со своих имений — четко установленный законом оброк, выплачиваемый крестьянами, что-то вроде современных дивидендов, выплачиваемых акционерам компаний. Владелец поместья мог его продать, то есть переуступить право взимания дохода с него. Но крестьян продать он не мог — это было просто нереально. На людей власть землевладельца не распространялась. Крестьянин, если только он не был связан с землевладельцем какими-либо еще узами вроде долговых, мог в любой момент сняться с места, продать свой дом и переехать куда захочет. Законодательно он был совершенно свободен. Ну, за исключением, конечно, вассальной верности — так ведь и бояре с дворянами были обязаны службой своему князю. Дураки и шарлатаны Не было никакой «рабской зависимости» в средневековой Руси — эту ложь либо вообразили дураки, либо сочинили шарлатаны. Ни боярин — хозяин своей вотчины, ни дворянин — держатель своего поместья не имели никакой юридической власти над своими крестьянами. Про право уголовного суда и расправы и говорить не стоит. Это в Европе любой маркиз или барон мог вздернуть на виселице за что угодно любого подвластного ему серва. На Руси право уголовного суда и расправы принадлежало только князю — высшему должностному лицу, наделенному правом применять смертную казнь. И пользовался он этим правом, по сравнению с той же Европой, крайне редко. Вплоть до середины XVII крестьяне пользовались правом свободного перехода от одного землевладельца к другому. Более того. Если бы крестьянину удалось занять ничейную землю, то есть землю, не имеющую юридического владельца (а таковых в то время даже в Европейской России было немало, не говоря уже про открывающиеся сибирские перспективы) он сам становился свободным землевладельцем, подвластным разве что только общегражданской государственной юрисдикции. И то лишь когда до очередного поселения колонистов где-нибудь на Вятке, Вологде, Дону или в Сибири доберутся царские воеводы. Тогда они устанавливали в поселении обычное налогообложение, и бывшие беглые крестьяне становились обычными добросовестными свободными налогоплательщиками. Мы тут упомянули термин «беглые крестьяне», это не совсем верный термин. До середины XVII века, точнее до 1649 года, когда было принято Соборное уложение, упразднившее Юрьев день — проще говоря, право крестьян свободно оставить поместье юридического владельца, — этисамые крестьяне были не беглые, а просто переселенцы, как и европейские колонисты, отправившиеся в поисках лучшей жизни. И только лишь после отмены Юрьева дня, лишившего крестьян законодательного права свободной смены землевладельца, они стали действительно беглыми. Тут надо пояснить, что к чему. В XVII веке Россия быстро разрасталась, превращаясь из просто сильного царства в могучую обширную империю. Войны с сильными соседями становились практически перманентными и требовали все большего количества профессиональных военных, которые обходились дорого. Финансовая система государства была в то время еще не настолько развита, чтобы содержать всю армию исключительно на денежном довольствии, а содержать ее, тем не менее, было необходимо. Вот тогда и стали верстаться в армию многочисленные дворяне, которым на содержание правительство выделяло поместья с крестьянами. Дворянин не являлся собственником поместья. Он имел право пользоваться доходами с него, лишь пока служил, и только за исключительные военные заслуги ему могли пожаловать поместье в собственность. Так или иначе, но скоро обнаружилось, что количество служилых дворян превышает количество свободных, выделяемых правительством на содержание армии поместий. Оставалось использовать имеющиеся более активно, что, естественно, не понравилось крестьянам, которые ответили на увеличение повинностей бегством. Вот тогда и пришлось законодательно запретить переход крестьян от одного владельца к другому. Военные и политические интересы государства взяли верх над экономическими и общечеловеческими. Вечная тяга к свободе Правда, это мало помогло — крестьяне все равно бежали. Правда, теперь юридически они становились преступниками, но это их не останавливало. Они бежали на юг, они бежали на север, они бежали на восток. На запад тоже бежали, но в основном политические оппоненты, вроде князя Курбского, и то крайне редко. Ни о каком «вечном рабстве и русском долготерпении» не может быть и речи. Как справедливо заметил известный историк Александр Горянин: «Будь русский народ терпеливым и покорным, наша страна осталась бы в границах Ивана Калиты и, возможно, развивалась бы не по экстенсивному, а по интенсивному пути. В школьные учебники истории как-то не попал тот факт, что земли на Севере, Северо-Востоке, за Волгой, за Камой, к югу от «засечных линий» — короче, все бессчетные «украины» по периферии Руси — заселялись вопреки противодействию московской власти, самовольно. В 1683 дело дошло до царского указа об учреждении «крепких застав» против переселенцев, но и эта мера оказалась тщетной. Государство шло вслед за народом, всякий раз признавая свершившийся факт.… Восстания и крестьянские войны имели место, конечно, и в Европе, но в целом народы стиснутых своей географией стран проявили за последнюю тысячу лет неизмеримо больше долготерпения, послушания и благоразумия, чем мы. Они научились ждать и надеяться, класть пфенниг к пфеннигу, унавоживать малые клочки земли и выживать в чудовищных по тесноте городах. Они стерпели побольше нашего — стерпели огораживания, «кровавые законы», кромвелевский геноцид, истребление гугенотов, гекатомбы Тридцатилетней войны, они вырыли еще до всех механизаций почти пять тысяч километров французских каналов и вытесали в каменоломнях баснословное количество камня ради возведения тысяч замков, дворцов и монастырей для своих господ, светских и духовных. Они и сегодня не идут на красный свет, даже когда улица пуста…» Не было никакого «тысячелетнего крепостного права» в России. Право владения и распоряжения «душами», то есть крестьянами в отрыве от земли, дворяне получили только при Екатерине II. Только тогда стало возможно покупать и продавать крестьян в отрыве от земли и даже от семьи, только тогда дворяне получили право собственности на «души», как на личные вещи. И тогда же, при Екатерине II, раздались первые возмущенные голоса против этой бесчеловечной практики. Радищев, Новиков, Фонвизин, Державин… Потом Сперанский, декабристы, Герцен, Кавелин… Потом Александр II. Все время существования крепостного права против него бились лучшие люди России. И ровно полтора века назад они добились своего. И на закуску. В 1861 году крепостных крестьян в России было 28 проц. — 22,5 млн освобожденных от крепостной зависимости на 80-миллионное население страны. Во времена Павла I, всего шестью десятилетиями раньше, доля крепостных была вдвое выше. То есть выход людей из крепостного состояния происходил естественным ходом вещей и до реформы 1861 года, притом исключительно быстро. Так что, пожалуйста, не надо уж слишком драматизировать нашу историю.
