И стены слышали, и воздух слышал…
День памяти жертв политических репрессий в России — напоминание о трагических страницах в истории страны, когда тысячи людей былиобвинены в преступлениях, отправлены в исправительно-трудовые лагеря, в ссылку и на спецпоселения. А тут еще и война началась. Каким запомнилось то время очевидцам событий? К сожалению, не все свидетели тех лет, пережившие страшные лишения, дожили до сегодняшних дней. Но об этих событиях вспоминают их дети и внуки. Обобрали до нитки Евдокии Павловне Белавиной — восемьдесят пять. Время сталинских репрессий она запомнила хорошо: эти события коснулись и ее семьи. Тогда они жили в селе Илларионове Большеболдинского района. В 1930‑х годах ее дед Михаил Иванович состоял в «Совете бедноты», вел агитацию среди крестьян на вступление в колхоз. Этот же комитет занимался и раскулачиванием зажиточных крестьян. Но мужчина участие в таких делах принимать отказывался, что вызывало у членов совета яростное сопротивление. — Однажды деду велели выгнать из дома мать сдевятерыми детьми и отправить их, голодных и полураздетых, на санях в Сибирь. На это он ответил: «Делайте со мной что хотите, но я не посмею выгнать детей на мороз», — вспоминает женщина. С тех пор о покое семье Белавиных пришлось забыть. На их имущество стали накладывать большие налоги. Вскоре дошло до того, что платить стало нечем. И тогда начали забирать вещи. Первым делом сняли железную крышу с дома. Евдокия Павловна вспоминает, как в непогоду она вместе с сестрой Александрой и братом Алексеем прятались под столом. Постепенно конфисковали амбар, баню, сарай, весь домашний скот,забрали даже валенки и одежду. Когда уводили со двора корову, мать Анастасия Андреевна умоляла этого не делать: чем детей кормить? Но ее не послушали и только грубо оттолкнули. Но и на этом несчастья семьи не закончились. Ее отца Павла Михайловича признали врагом народа, якобы за то, что он отговаривает людей вступать в колхоз. Его хотели приговорить к расстрелу, но все шестнадцать человек свидетелей отказались от своих показаний. Но все же отца на три года сослали в Буреполом. Через три года после заключения мужчину отправили на фронт. В июне 1943 года и саму Евдокию призвали на войну. Она служилана первом Прибалтийском фронте: была радисткой, телефонисткой. Ее мама, Анастасия Андреевна потом говорила дочери: «Я об отце не так переживала, как о тебе: он мужик, а ты глупый ребенок». Евдокия Павловна с грустной улыбкой вспоминает, что старшина Власенко прозвал ее Мушкой. Она была маленькой, худенькой, но шустрой. Правда, вот в части долго не могли подобрать обуви нужного размера. При тридцать третьем размере ноги ей выдали ботинки сорок пятого. Даже обмотки не помогали — нога все равно вылетала из большой обуви. — Я надеваю и плачу, а старшина подумал, что воевать боюсь, спросил даже: «Что, к мамке хочешь?» Но война закончилась, и люди стали возвращаться к мирной жизни. Евдокии Павловне повезло: ее родные остались в живых. — Отец не любил вспоминать то время. Говорил: «Я дума,л вы без меня с голода умрете». Но мы выжили, выжили, несмотря ни на что. Девять лет с правом переписки Андрей Григорьевич Гавриловпрошел всю Гражданскую войну. По окончании устроился на работу: начав службу обычным милиционером, дослужился до начальника уголовного розыска.И это несмотря на то, что закончил всего три класса приходской школы. Но он постоянно посещал курсы, как бы сейчас сказали, повышения квалификации. — Из-за службы отца нам приходилось часто переезжать. Жили не только в Нижегородской области, но и в Московской, и в Кировской. На последнем месте, в селе Арбаж, он был еще и руководителем парадов и демонстраций, — рассказывает его дочь Зинаида Андреевна. Столь стремительное продвижение по службе многим не нравилось, появились завистники. Они писали жалобы, обвиняя отца в антисоветском настроении. Заклевету Андрею Григорьевичу дали пять лет ‑отправили в Карельскую АССР, но с родными разрешили переписываться. — А что нам оставалось делать? Вместе с мамой Анастасией Ивановной мы с сестрой Розой вернулись в деревнюИвановку Сергачского района, — говорит женщина. Но и в родном краю им пришлось нелегко. Люди быстро узнали, что Андрей Григорьевич — враг народа, поэтому и семьи сторонились. Женщина вспоминает один из случаев в 1937 году, когда ее сестра Роза пошла в магазин за пайком. Когда до девочки дошла очередь, кто-то из толпы выкрикнул: «Не давать сахара детям врага народа!» — Тогда все боялись, в то время и стены слышали, и воздух слышал, — вспоминает Зинаида Андреевна. Сразу после освобождения отца в 1942 году отправили на войну. Домой глава семьи вернулся только в 1946 году. Получается, что родного человека они не видели девять лет. Но и тогда семья воссоединилась ненадолго. Спустя четыре года Андрей Григорьевич умер. А еще четыре года спустя его реабилитировали. Ворожонок Когда в августе 1937 года расстреляли Арефия Григорьевича Гущина, его сыновьяГлеб, Лев иАвенир были еще подростками. В те годыне всегда разбирались кто прав, а кто виноват. В 1932 году церковь, гдемужчина состоял в совете, хотели отдать под клуб для молодежи. Но Арефий Григорьевич не позволил этого сделать — написал жалобу. И так повторялось не единожды в течение нескольких лет: ее закрывали, он писал куда следует — и ее снова открывали. Хочется отметить, что он был очень грамотным человеком — имел красивый почерк и во время армейской службы даже служил полковым писарем в царской армии. Жаль, что фотографий тех лет не сохранилось. В то время глава семьи работал стрелочником на железной дороге на станции Доскино. Недоброжелатели говорили, что он якобы передавал сведения о раненых с Дальнего Востока священнику, а тот сообщал их немецкой разведке. За отцом пришли ранним утром, когда вся семья еще спала. Мать Пелагея Александровна хотела разбудить детей, но отец сказал: «Не надо, я скоро вернусь». Когда делали обыск, то конфисковалиписьма и фотографии. Чудом уцелел только один снимок Арефия Григорьевича. — Коммунисты и фашисты — никакой разницы нет! — закричал на допросе мужчина. За эти слова его как врага социализма сразу же приговорили к расстрелу. Правда потом говорили, что он еще и на следователя с табуреткой бросился. Отца реабилитировали только в 1990‑х годах. В августе отца расстреляли, а в октябре всю семью выгнали из дома. Пришлось уехать в поселок Гавриловку Дзержинского района, где жили их родственники — тетка Серафима Александровна и дядька Павел Александрович. Но через год семье разрешили вернуться в дом. Пришлось жить вчетвером на зарплату старшего брата Глеба. — После расстрела отца меня стали называть вороженком. Это прозвище слетело с чьих-то губ и осталось со мной надолго, — рассказывает Авенир Арефьевич. В 1939 году от переживаний умирает мать. Но ребята не остались одни — их забрали родные. Жили — то дружно, питались, как и многие, в основном тем, что сами выращивали. — Утром ели картошку в мундире, соленые огурцы, капусту, на обед — щи и картошку на постном масле, в школе — хлеб с солью. И так каждый день. Белый хлеб ели по воскресеньям, и то не каждую неделю. Он нам тогда казался вкуснее пирожного, — вспоминает мужчина.
