Левша поневоле
«Эх, кабы не вино! А так всю жизнь дерево режу, не резал, пока вино пил. Пить перестал и резать начал, и до вина резал. Да какой я резчик, так, самоучка», — бесхитростно начал нашу беседу Николай Иванович Калошин, известный на всю округу краснодеревщик. Долго искать его дом в селе Пурех не пришлось. Первый же встречный показал, где находится улица Луговая: «А там сразу же найдете, не ошибетесь». И, действительно, вот он, как будто новгородскими кружевницами сотканный шестистенок. Зимняя тишина в запорошенной свежим снегом улице, такая же и в доме, нарушенная трелью дверного звонка. Никого. По аккуратно вычищенной дорожке обхожу вокруг дома и натыкаюсь не то на баню, не то еще на один дом. Ровные ряды готовых резных наличников, выставленных в сенцах, указывают верное направление в мастерскую. Дверь открываю: «Здравствуйте!» — И мужичок в валенках и телогрейке протягивает мне левую руку. Мужичку с хитрым взглядом семьдесят пятый год пошел, сколько за это время изб прорезной резьбой украсил, уже и вспомнить не может, а про глухую резьбу, особо трудоемкую, про каждую деталь расскажет, только спроси. В Пурех приехал в начале семидесятых, устроился на мебельную фабрику, точил ножки к комодам, а в свободное время вырезал из дощечек диковинных рыб и птиц. Долго портил одну за другой, пока резец не начал выводить нужный рельеф. Вот эта тяга и пригодилась Николаю Ивановичу, когда начали восстанавливать первозданный облик Спасо-Преображенской церкви села Пурех. Нашел рисунки и фотографии царских времен: «Вот я с них и сглядывал. Похоже-то получилось, но не совсем, — сидя на верстаке, скромничает Калошин. — Но прихожане, кто первый раз в церкву приходит, спрашивают, кто такую красоту навел. И на душе легче становится». «Чем вас церковь отблагодарила?», — спрашиваю «Чем-чем, пить бросил. Совсем! — и непонятно с радостью или в огорчении это было произнесено. — Восемнадцать лет — ни капли вина. Вот, может, и живу до сих пор. С бабушкой помогли дочери внучку выучить. Вчера приезжала в гости, сама за рулем. И не боится, глянь, по Горькому кататься». И о чем-то своем задумался. По всем стенам специально срубленной мастерской развешаны различные инструменты, сложены заготовки и готовые изделия из дерева, а на полу гайки-болты и станина железная. «Это у меня испортился станок, двигатель ему меняю, — перехватил мой взгляд Николай Иванович. — Хороший-то сгорел, сцепление на нем было. Педаль нажмешь тихонько — он медленно пилку толкает, посильней надавишь — быстрее дело идет. Вот пришлось с токарного станка снять, а этот без сцепления, как включил, он сразу рванул, не знаю, как пойдет». Токарный станок, что без мотора остался, тоже в мастерской стоит в качестве стеллажа досочного. Раньше мастер на нем что угодно мог выточить — от подсвечника до балясины, а теперь боится: «И глаз не тот, и рука не столь тверда, гляди того — в лоб резцом ударит». Поэтому-то без сожаления станок и отправлен в «доноры». А еще Николай Иванович любит вспоминать, как раньше ему со всего Советского Союза приходили письма с просьбой выслать рисунки прорезной резьбы. Отвечал на все, за что в ответ получал посылки то с карандашами, то с топориком, то с уникальным инструментом для резьбы. «А сейчас уж ничего и не надо стало. Вот позвали алтарь новый резать. А куда я полезу? Высоко там. Кто-то из Заволжья резьбу наводит, так я весь инструмент и отдал, пусть люди пользуются», — рассуждает наш «левша». А у самого глаза блестят не от слез, а от какого-то азарта что ли, от желания сделать еще. Ну не зря же он лобзик свой чинит, да и резцы на полке в мастерской лежат разные, наверняка ждут своего часа. Не сможет Николай Иванович Калошин просто так взять и бросить свое любимое дело, как бросил пьянку восемнадцать лет назад. И пусть правая рука у него не очень после инсульта, зато левая что надо.
