«Нам в 41‑м выдали рабочие шинели…»
Эта картина и сегодня перед глазами. 22 июня 41-го. Утро. Воскресенье. Каникулы. Всеобщее ребячье веселье. Я, Валя Кашина, только что отметила свое 15-летие. Позади экзамены за 7‑й класс, впереди — авиатехникум (мечта детства). Вдруг из домов начинают один за другим выбегать на улицу взрослые. Лица у них испуганы. Отовсюду слышится: «Война! Война!» Так начался этот день, разом перечеркнувший все мои мечты. Помню, собрались все жители в центре улицы, кто-то запричитал, кто-то заплакал. Назавтра слез стало больше. Потекли в дома повестки из военкомата. Начались проводы на войну. А радио передавало тревожные вести: «Фашисты уже на Украине, враг бомбит российские города. В городе появились плакаты «Родина-мать зовет» и «Что ты сделал для фронта?» Вечерами окна занавешивали черными занавесками, и город погружался во тьму. У меня братьев не было, а папу по возрасту на фронт не взяли, зато мобилизовали на лесоразработки. Я все же подала документы в авиатехникум, но вскоре принесли повестку, где было написано: «Вы мобилизуетесь в РУ № 4. За неявку будете отвечать по закону военного времени». Так и пришлось два года ходить пешком в Сормово на 92‑й завод. Почему пешком? Автобусов в то время не было, а трамваи ходили очень плохо, потому что электричество то и дело выключалось. Проедешь пару остановок — стоп, дальше опять на своих двоих. В мастерской завода нас сразу же поставили к станкам. Я работала на строгальном и фрезерном, детали для танков делала. Трудились в три смены: с 8 утра до 4 часов дня, с 4 до полуночи и с полуночи до 8 утра. Помните? «Нам в 41‑м выдали рабочие шинели и только в 43‑м — паспорта». Это строчки про таких, как я. Продуктовых карточек не давали, зато можно было бесплатно пообедать в столовой на Калининском проспекте. Но разве могли мы ходить вэту столовую из Сормова три раза в день? Вот и работали полуголодные. Да еще и воздушные тревоги замучили. Про то, что в Сормово кроме нашего есть и другие оборонные заводы (напротив 92-го — Нефтегаз, неподалеку — Красное Сормово и 21‑й, где самолеты строили), немцы знали, вот по ночам и бомбили. Чуть что — мы бегом в убежище. Сидим ни живы ни мертвы и ждем, когда по радио метроном стучать перестанет, и раздается долгожданное: «Внимание: отбой!» Значит, пора обратно на работу. А бывало и такое: идем после вечерней смены (в первом часу ночи) по Окскому мосту и вдруг — тревога! Вот где страшно-то было! Силуэт мессершмита в лучах прожекторов, кажется, прямо над головой, зенитки бьют, а спрятаться-то негде. Бежим по мосту, кто кричит, кто плачет… А вообще ночью мы старались колонной идти, и впереди обязательно шел кто-нибудь с флажком. Но и это не всегда помогало. Однажды в темноте на нашу колонну танк наехал и сшиб Лену Грачеву.Пришлось в больницу отвезти. Времени на такие ночные возвращения домой уходило уйма. Пересидим тревогу в убежище, потом по Маяковской идем, поднимаемся через кремль, дальше — по Минина, через Сенную и — по домам. Смотришь, а на часах-то 6 утра. Только порог переступишь, так и грохаешься без сил. А в 10 мама уже будит: «Пора собираться!» В четыре я опять уже должна была быть на заводе. Когда кончилось наше «ученье» в ремесленном, всех направили в цех номер один, в бригаду к старичку-мастеру. Добрый оказался человек. Сразу сказал: — Девчонки! Пока вас не оформили уже полноценными рабочими — убегайте! Здесь вас за минуту опоздания судить будут. Мы в ответ: — Так нас же как дезертиров судить будут! — Какие же вы дезертиры. Устроитесь в другое место работать — пользу принесете, а в тюрьме государству от вас только убыток. Не опаздывать, как вы понимаете, не получалось, тунеядцами мы быть не хотели, поэтому, послушавшись совета старого человека, устроились работать кто где. Я в феврале 43-го перешла на междугородную телефонную станцию надсмотрщиком транзитных связей. Работа была интересная, ответственная, я как-то быстро ее освоила. Бывало, среди ночи вдруг срочно включается Москва: — Горький, принимай фронт! Дальше треск, свист пуль и мальчишеский голос: — Алло… дайте Кстово — запрудновскую контору совхоза! Соединяешь, торопишься: — Кто слушает? — Сторож! — Дядя Вася, это Санька Марьин. — Сань-ка!.. — Дядя Вася, передай маме, что я жив. — Господи, Саня, да передам, передам, а как вы там? Но в трубке уже только треск. Поглотил этот грохот Саньку… А то вдруг повреждается связь. Звоню в линейно-технический узел: — Кто дежурит? Рябунин? Гера, 23‑я на участке Горький — Семенов повредилась. — Сейчас выхожу, только сумку возьму и когти. Сижу у аппарата, жду. Щелчок! — Гера, откуда? — С контрольного столба. — Давай изоляцию. Получаю. — Значит, идти дальше? — Да! — А у меня ветер шапку унес и руки замерзли. — Герочка, миленький, надо же! — Ну ладно, явлюсь со следующего контрольного… Кстати, Гера служил на Балтике, был ранен, но остался жив. У меня до сих пор хранится его письмо. Вот оно: «Привет из госпиталя! Прости, Валя, но это письмо пишу в тяжелую минуту, может, это мое последнее письмо к тебе. 25-го числа жду операцию, будут извлекать осколки из головы и легкого… Лежу в бинтах, они точно цепи сковали последние минуты. Валюша, если жизнь даже улыбнется, кому я буду нужен такой калека? Разве что матери. Так пусть лучше примет мою душу море, на котором пришлось прослужить расцвет жизни. На этом, может, и прощай, мой друг Валя!» Письмо написано карандашом, в конце дата — 23.11.03 часа ночи, а года нет… Что было потом? Все чаще голос Левитана радовал нас: «Передаем важное сообщение: наши войска освободили… Минск, Вильнюс, Варшаву… и, наконец, долгожданная П‑О-БЕ-Д‑А! За работу на МТС в 45‑м году я была награждена медалью «За доблестный труд в ВОВ». Спустя годы, собираясь у кого-нибудь за столом, мы вспоминаем свою юность, тех, кто мог бы сидеть с нами сейчас, но кого уже нет, понимая, что завтра, может, и из нас кого-нибудь не станет. Столько времени прошло, а все не верится, что нам не …дцать лет.Все материалы к 65-летию Победы
