Он уходил, пятясь
К 65-летию Победы С большим уважением отношусь к пожилым людям, сумевшим до преклонных лет сохранить трудоспособность, хорошую память и чувство юмора. С полным правом отношу эти слова к давнему моему знакомому Всеволоду Васильевичу Королихину. Ему идет восемьдесят первый год, он работает инженером в Институте прикладной физики РАН и нередко рассказывает об интересных встречах, о своем детстве, друзьях и товарищах. Когда началась война, Всеволоду Королихину было неполных 12 лет. Вот что он вспоминает: — Маму-врача сразу же мобилизовали на военную службу. Она уже участвовала в финской войне, теперь ее назначили врачом-эвакуатором. На фронт не взяли из-за меня, малолетнего сына. Город Горький систематически бомбили, но до поры до времени это было далеко от нашего дома. До нас «очередь дошла» в начале ноября. Приближались октябрьские праздники. Мама достала по случаю свиные ножки, поставила варить их для студня. Было это или 4‑го или 5‑го. Вдруг среди ночи я проснулся от звука разорвавшихся зенитных снарядов. Увидел в окне ярко-красный свет (я не любил спать с затемнением и на ночь снимал его), потом зарево потухло, но комната заполнилась грохотом, звоном разбитого окна. Холодный воздух, ворвавшийся в разбитое окно, тихонько приподнял меня, я стукнулся затылком о стену. Услышал испуганный голос матери: «Ты жив?» Пол был усыпан осколками стекла. Во дворе начался пожар: горели забор и двухэтажный дом за ним. Мы побежали в подвал, уже заполненный соседями. Помню, как с криком ворвался мальчик, сумевший выбраться из дома через окно — бабушку его задавило рухнувшей печкой. Мне казалось, что пламя достигает маковки церкви Спаса. Вскоре появились пожарные и потушили огонь. Нашему дому повезло: он остался цел. Несколько зенитных снарядов разорвались метрах в пятнадцати, осколками выбило окна, пострадала мебель, над маминой кроватью зияло отверстие. Было очень холодно. Потом пришел дед и забил окно фанерой. А студень превратился в лед. Утром стало известно, что фашистский самолет сбросил бомбу в районе улиц Трудовой и Полевой, напротив главного входа в храм. Несколько одноэтажных домов было разрушено, а двухэтажный сгорел дотла. На пепелище валялись остатки сгоревших вещей, нотные листки, одежда. Среди этой черноты виднелись чистые, как будто отмытые водой из брандспойта, белые человеческие ребра. Подошли женщины: «Похоже, Мария Николаевна… Мальчики, закопайте это где-нибудь». Мы закопали тут же, на пепелище. В доме через улицу раздался душераздирающий крик. Там осколком убило двух девочек. Кричала их мать, вернувшаяся домой с ночной смены. Лето 1942 года выдалось особенно тяжелым для сотрудников госпиталей. Мама пропадала на разгрузке раненых, я постоянно оставался дома один. Раненых привозили на Московский и Ромадановский (Казанский) вокзалы. Туда я ходил редко. Зато к пятому причалу речного вокзала, куда раненых доставляли пароходами, бегал довольно часто. Случалось, что для переноски тяжелораненых не хватало санитаров и врачи-эвакуаторы сами брались за носилки. Когда я оказывался рядом, мама говорила: «Ну-ка, берись!» — и подталкивала меня к носилкам. Вчетвером мы несли бойца с парохода в санитарную машину. Известно, как голодали люди в войну. Выручала картошка, которую сами выращивали. Сотрудникам эвакопункта земельные участки выделяли в разных местах. Нам достались две сотки возле стадиона «Водник», а кому-то — на месте нынешнего госуниверситета и даже за городом. В сорок четвертом директор нашей школы предложил поехать на картошку в Суроватиху. Там я заработал 5 кило муки. А работать приходилось с утра до темноты. В конце войны на окраинах города стали появляться свалки разбитой военной техники, а на площади Минина и Пожарского был выставлен немецкий самолет «Юнкерс». Говорили, что он был сбит нашими зенитками на подступах к городу. Мы, мальчишки, особенно любили ходить на свалку «Вторчермета». Добираться приходилось долго, зато сколько интересного можно там было найти! Однажды я увидел там наш истребитель, на кабине которого насчитал 32 звездочки красного и синего цвета. Видимо, летчик так отмечал число сбитых немецких самолетов в одиночных и групповых боях. В 1945 году в Горьком появились военнопленные немцы. Они работали на стройках. В то лето наш картофельный участок находился недалеко от завода «Гидромаш». Мы с мамой убирали урожай, день был теплый. Она сняла китель, свернула и положила под мешок. Подошел молоденький пленный в рваной гимнастерке, протянул руку и сказал: «Потейтус». Так по-английски называется картофель. — Я спросил у мамы: — Дадим победителю картошки? — Дадим. Положил в протянутые горсти несколько картошин, немец прижал их к груди. И вдруг взгляд его упал на китель капитана медслужбы. Никогда не забуду выражения ужаса на его лице. Он уходил от нас, пятясь спиной, повторяя «Данке шон, данке шон», пока не оказался на значительном расстоянии. И только тогда повернулся и побежал. Думаю мы с мамой поняли его правильно: видимо, этот молоденький пленник не понаслышке знал, что людям иногда стреляют в спину. Все материалы к 65-летию Победы:Шесть кадров на пленке военного времени Когда генералы не сдаются Горсть земли с могилы отца Поле, белое поле!Губерния ветеранская
