Уроки блокады

В 2010 году в нижегородском издательстве «Дятловы горы» вышла в свет документальная повесть Олега Кобранова «Скворцы поют и в дождь». Среди огромного количества различного рода литературы, выпускаемой ныне, эта небольшая книжка в мягком переплете со скромным украшением осталась незамеченной. А жаль. Может быть, опусу Олега Кобранова не под силу мериться силами с произведениями профессиональных писателей, признанных и не очень признанных мастеров прозы, но внимательный и неравнодушный читатель отметит искренность, правдивость и документальную точность книги автора, не претендующего на звание писателя. Олег Кобранов определил жанр своего произведения как документальная повесть, хотя в книге использован только один документ – воспоминания автора о блокадном детстве, об отрочестве, проведенном вдали от дома, когда семья беженцев из Ленинграда нашла пристанище у дальних родственников в тылу. Несомненно, книга относится к мемуарной литературе, в ней нашли отражение реальные события и жизнь реальных людей. Мемуары очевидцев – это уже часть истории, это эмоциональный документ, который вне зависимости от желания или нежелания автора дает оценку происходящему с общечеловеческой точки зрения. В данном случае оценку описываемым в книге событиям выносит ее герой, совсем еще юный и по-юношески максималистичный, что, однако, не умаляет верности его оценок. Герой в своих выводах оперирует понятиями «плохо – хорошо», «честно – нечестно», «достойно – подло», он не делит мир на полутона, окрашивая его в черно-белые краски. И иногда, даже зачастую, столь решительный и непримиримый взгляд юноши на людей и события оказывается более правильным, чем взгляд людей старшего поколения, склонного многое принимать на веру, прощать, искать оправдания злу, жестокости, подлости, предательству, идти на компромисс. Воспоминаний о войне написано много, поэтому очередное сочинение на эту тему начинаешь читать с некоторой настороженностью, опасаясь славословий в адрес тех, кто этого не заслужил, ура – патриотизма, нравоучительного тона: «Мы недоедали – недосыпали, не то что вы, нынешние. И все-таки верили, строили, в космос полетели». И далее по тексту с пеной у рта — защита завоеваний социализма. Без тени сомнения, без критических выводов и анализа трагедии, длиною в четыре года. «Скворцы…» Олега Кобранова начинаются строчкой о голоде: «Мой дед с семьей бежал из Петрограда от голода, вызванного гражданской войной». И сразу читатель вздыхает с облегчением: истерии по поводу необходимости и правильности социальных потрясений не предвидится. Упоения разрухой и братоубийственной резней тоже не будет. Последующее развитие сюжета и тон повествования подтверждают эту мысль. Автор спокойно, без надрыва и придыхания, описывает жизнь семьи перед войной, в первые месяцы блокады, бегство голодных ленинградцев из осажденного города, возвращение в родные пенаты, где вместо дома – пепелище. И это чуть отстраненное описание без излишней эмоциональности становится ярким свидетельством обвинения войне, фашизму, недальновидностиполитиков и стратегов. Мальчишка-подросток, повидавший за свой недолгий век примеры высокой нравственности, жертвенности, самоотдачи и примеры чудовищной подлости, цинизма, обмана оголодавших до сумасшествия людей, имеет право на обвинение и осуждение. Потому что никакое благополучие мира не стоит и одной слезинки ребенка. А когда от голода погибают сотни тысяч ни в чем не повинных детей, то о каком уж тут будущем благоденствии говорить. Не заслужили мы его. Голод вплетается в канву повествования с первой строки «Скворцов…». Чуть отступая в тень сюжета, он вырывается на авансцену к середине книги, заполонив собой все ее пространство, все мысли и чувства героя, отмечающего все происходящее вокруг. Вот дед умирает, обессилев от недоедания. Тихо отходят в мир иной соседи по теплушке в составе, медленно пробирающемся в тыл и перегруженном беженцами. Вот молодая мать, почти лишившись рассудка, не верит в смерть своего младенца и продолжает баюкать его, не выпуская из рук. Вот весь вагон, наевшись несвежих продуктов, страдает несварением желудка и справляет нужду прямо в поезде, боясь отстать от состава. Каким чудом страшная эпидемия не охватила тогда полстраны, можно только удивляться. Даже выехав из осажденного Ленинграда, где прохожие уже спотыкались о трупы не в силах их убрать, мальчишка еще долгое время не может избавиться от чувства голода и страха перед ним. Нельзя не сказать несколько слов о стилистическом строе книги. О. Л. Кобранов, как мы уже говорили выше, не профессиональный писатель, не журналист, не филолог. Он окончил институт физической культуры в Ленинграде и, судя по всему, занимался в жизни делом, далеким от писательского труда. Однако стилистику его «Скворцов…» отличают высокий уровень, разнообразие речевых характеристик, авторский текст изобилует глаголами, что делает повествование динамичным, напористым, полным действия. Композиция семейной саги выстроена довольно четко, и от завязки до кульминации читатель с неослабевающим интересом следит за развитием событий, которые то как две дороги разбегаются в стороны, то сходятся в одной точке, выстраивая новое мощное русло. Взрослеющий не по дням, а по часам герой книги проходит уроки гражданского мужества и гражданской зрелости в водовороте грозных событий, которые людей сильных и честных делают героями, а подлецов – трусами и предателями. Толстовская мысль о войне и мире нашла в повести Олега Кобранова свое современное звучание, свое реальное воплощение в людях из жизни, таких, как ты и я, как любой из нас. А перед ленинградским голодом меркнет гамсуновский голод индивида-неудачника, который едва ли вызовет жалость у тех, кто пережил войну в Ленинграде. Таковы они, непростые уроки блокады. Кульминационным моментом книги, моментом истины я бы назвала эпизод, который хочу процитировать: «Мама часто дает три-четыре рубля на кино. Возле кинотеатров давка. Фильмы разные. Хороших мало. Неприятный осадок оставляют киножурналы. Не понимаю, как могут наши армейские повара раздавать супы, каши и хлеб берлинским старикам, подросткам, женщинам? Брезжит догадка, что раздачу пищи немцам засняли сытые, не улавливающие издевки в том, что кадры будут показаны в ленинградских кинотеатрах и их увидят голодные, до сих пор недоедающие блокадники. Возможно, повара получили приказ: «Кормить фрицев!» В таком случае нас предали командиры. Быть может, страшно подумать, сам Сталин? Неужто он не знает, как мал наш сегодняшний паек? Я еще не постиг, что для прорвавшихся к власти ничего не значат миллионы человеческих жизней. Как чужих подданных, так и своих. И что справедливыми властители не бывают. Они карают или одаривают по расчету либо по прихоти…» Развязка и эпилог книги, к сожалению, слишком политизированы, и это снижает общее впечатление от действительно документального, без примеси политики рассказа о тех, кто познал блокаду. Политические воззрения автора провоцируют дискуссию, сшибку разных точек зрения, в то время как вся книга, свободная от политической подоплеки — только констатация фактов, – восходит в степень книги-предупреждения, книги-обвинения. Впрочем, любая литература отражает современную ей действительность, а уж литература документальная, мемуарная – тем более. Автору, хорошо помнящему войну и осознающему, какой ценой и по чьей вине (кроме захватчика) были принесены в жертву десятки тысяч ни в чем не повинных жертв, нельзя ставить в вину его обращение к нынешним общественно-политическим событиям: «…шел процесс истребления мирных граждан в концлагерях, гетто, застенках Германии и ее сателлитов, в лагерях и тюрьмах Советского Союза… Если удалось бы вычислить, сколько безоружных людей ликвидировалось без суда и следствия посуточно – 11 сентября 2001 года не вошло бы в первую тысячу самых «апокалиптических» дней». Олег Кобранов сочувствует жертвам американской трагедии, но считает, что нельзя забывать о нацистских фабриках смерти, о Хиросиме и Нагасаки, о холокосте, о детях блокадного Ленинграда. Вечная память о невинных жертвах — главный нравственный урок блокады, главная мысль и сквозное действие книги.