Жестокосердие
Скоро уже сорок дней, как покинула наш бренный мир мятущаяся душа Ивана Петровича Склярова. Хотя, пока не минули «сороковины», она, еще неприкаянная и в лоно Всевышнего не принятая, витает над нами, живыми и грешными. Тревожит. Вопрошает: за что вы ускорили мой уход в вечность? Зачем жестокосердие проявляли в самые драматические моменты моего бренного существования.Эх, дорогой ты наш дядя Ваня. Простецкая твоя натура. Тогда, перед вторыми в твоей судьбе губернаторскими выборами, такая зверски пиаровская свора на тебя ополчилась. С каким садистским смаком травили тебя и недруги, и заклятые друзья. Черствая, глухая душа выдержит, твоя распахнутая не выдержала. Сломалась. Того и добивались. И уж не важно, чей заказ выполняли за тридцать сребреников распоясавшиеся от свободы слова «писаки» и «снимаки», только добились своего.И вот смотрел я на лица тех людей, с трудом напяливших на себя скорбные маски, что стояли у твоего гроба, и думал. А вас, господа, не гложет совесть раскаяния? Ведь многие из вас, политиков, рьяных общественников, продажных журналистов, приложили к трагедии руку. И понимал: видимо, нет, не гложет. Мало того, прочувствованные речи, нагнетая дрожь в голос, произносили, щемящие сердце телерепортажи теми же камерами снимали, трогательные и возвышенные некрологи писали.А ведь ты, Иван Петрович, без натяжек был Человеком. Потому у народа и заслужил это предельно доверительное ? дядя Ваня. И ничего в этом не было ни уничижительного, ни иронического. Лукашенко ведь тоже стал батькой, а не каким-то «киндер-сюрпризом». Дай бы Бог, чтобы Шанцев стал для нижегородцев просто Павлинычем.Тогда же, помню, в тот самый тяжелый для Склярова год, когда даже наша губернаторская газета не смогла как следует защитить своего «патрона», написал я большую статью, в которой, как мог, попытался честь его и достоинство оградить от всепроникающих нападок. И, видимо, проникновенно получилось, поскольку через несколько дней он, вообще-то сентиментальный человек, благодарно пожал мне руку и даже обнял. Чем меня немало смутил. Тем более что произошло это принародно, перед началом какого-то полевого совещания. Тертые районщики, было видно по лицам, не скрывали недоуменного удивления. С какой бы это стати удостоился газетчик столь трогательного губернаторского благоволения. А Иван Петрович, русская душа, сказал: «Спасибо за поддержку. От меня и Марии Владимировны».Совсем не для бахвальства о том вспоминаю. Подумаешь, профессиональный и человеческий долг исполнил, искренне уважая этого человека. Не простил бы себя, если бы промолчал, помня слова классика: иногда, чтобы стать убийцей, достаточно промолчать. Прости нас, Иван Петрович, неразумных и жестокосердных.Что же это с нами происходит? Когда и кем в наши сердца привнесена эта черствая и безжалостная исковерканность души, казалось бы, ничем не мотивированная и все возрастающая жестокость друг к другу? Нечувствительность к страданиям, всеобщее равнодушие и душевная глухота? И предельно циничное: это твои проблемы. Неужели и впрямь, родиться в России ? уже испытание? И не готовим ли мы себе страшное будущее? Неужели забыли отчаянное, перед самой смертью выдохнутое признание Блока: «В России на кого ни посмотри ? всех жалко».А вот выходит ? не жалко. И кто во всем виноват, знаем. Боясь отповеди местных завзятых либералов, и называть не хочу. Перемочь бы только все это. Ведь равные мы все во Христе. И каждый вспомнит в последнюю минуту библейское: аз воздам каждому по грехам.Великие слова подсказал Всевышний Достоевскому о красоте, которой спасется мир. Только переиначили современные толкователи, бессовестно спекулируя на этой заповеди русского страстотерпца, глубинный смысл его слов. За красотой тот подразумевал нравственность человеческую, совесть, сострадание. Ведь те, кто так сладострастно травил Склярова, не исключаю, до душевного трепета любовались на утренней охотничьей зорьке божественными рассветами. И что, спасла их эта дивность от жестокосердия?Мается еще в поднебесье душа раба божьего Ивана?«Нельзя жить применительно к подлости».Салтыков-Щедрин.
