Двадцать лет спустя

В стране отмечают двадцатую годовщину путча, завершившего историю советской власти в России. А еще через пару дней — День государственного флага, ознаменовавшего начало новой, постсоветской и посткоммунистической России. В обоих случаях — круглая дата. Повод оценить прошедшие двадцать лет, сопоставив их с исходными ожиданиями начала этой двадцатилетки и ее конечными результатами. Разница, надо заметить, не слишком велика. Бессильные мира сего А чему, собственно, удивляться?! Когда 19 августа 1991 года Государственный комитет по чрезвычайному положению попытался перехватить власть в стране от законно избранных президентов СССР Горбачева и России Ельцина в свои руки, его не поддержал никто. Подчеркиваю три раза жирным шрифтом — НИКТО! В составе ГКЧП были министр обороны СССР, министр внутренних дел СССР и председатель КГБ СССР — все силовые министры, возглавляющие структуры с миллионами сотрудников, имеющих право ношения и применения оружия. Из этого миллионного аппарата милиции, армии и спецслужб ГКЧП смогло опереться лишь на несколько сотен бойцов, связанных лояльностью даже не присяге — своему начальствуи руководству ведомств. А это означает одно из двух. Либо солдаты, милиционеры и сотрудники спецслужб, как и большинство граждан страны, перестали доверять своему руководству настолько, что решились перейти к прямому неподчинению, — а это лучше всего прочего показывает уровень популярности и влияния тогдашнего руководства страны, собравшегося в ГКЧП. Либо руководители силовых ведомств, как и прочие их коллеги по ГКЧП, не смогли организовать свой аппарат и своих сотрудников для выполнения своих планов для государственного переворота, — а это лучше всего прочего показывает уровень их компетентности, воли, организаторских способностей и политического чутья. Ничего этого у них не было и в помине. И таким людям доверить управление огромной страной?! Гм… Странно, как они вообще оказались в руководстве, не умея ни арестовать своих противников, ни блокировать их сторонников, имея на руках все силовые инструменты власти. Полковник Каддафи, малость невменяемый, на иной вкус, и то соображает, что надо делать, дабы сохранить власть от внутренних и внешних посягательств. И, несмотря на непрекращающееся внешнее и внутреннее давление, продолжает держаться уже почти полгода. Потому что у него есть сторонники, потому что за него поднялись люди, готовые убивать и умирать. И потому у Каддафи есть шанс. Если не на победу, то хотя бы на достойный выход из игры. Президент Сирии Башар Асад тоже знает, как применять верную ему армию и силы полиции для сохранения власти и порядка в стране. И генерал Франко, организовавший путч в Испании, знал, как использовать армию для свержения неугодной власти. И генерал Пиночет, тоже устроивший путч, тоже прекрасно умел обращаться с армией и оружием. И много других мятежников или правителей, либо стремящихся захватить власть, либо ее удержать, знают, как обращаться с армией, полицией или спецслужбами, буде они находятся у них в руках. Почему этого не знал Язов? Пуго? Крючков? Чего они вообще хотели? На что рассчитывали? Что власть сама упадет им в руки, как перезрелый плод? Тогда они просто идиоты, так же опасные и безответственные у руля власти, как обезьяна с гранатой. Или они просто не были готовы подтвердить силой оружия свои властные притязания? Тогда они просто трусы и слабаки, недостойные ни самой власти, ни страны, в которой они собирались властвовать. А может, они просто не сумели организовать переворот надлежащим образом, не сумели привлечь сторонников, не сумели устранить противников? Тогда они жалкие дилетанты, непонятно как получившие в свои руки огромную власть и влияние, которыми не умеют пользоваться. Или они лишились популярности и поддержки вместе с официальным руководителем, которого намеревались свергнуть, лишились всяческого влияния и сочувствия в обществе и не поняли этого, и затеяли свое дело, заранее обреченное на провал, на пустом месте, в безвоздушном пространстве? Или все вместе? Это уже неважно. Меньшинство и большинство Важно то, что страна организаторов путча не поддержала, а поддержала его противников. По крайней мере, та часть страны, что была готова проявить хоть какую-то активность. Там уж воевать не воевать, может, и не за шашку с наганом браться, как в Гражданскую войну, и не в партизаны уходить, как в войну Отечественную, но хотя бы на улицы выйти, на митинги и демонстрации, а может быть, даже и под танки лечь, рискуя, что кто-нибудь да задавит — на это люди все-таки шли. Их было ничтожное количество, по сравнению со всей остальной страной, но это они поспособствовали провалу путча, победе Ельцина и, как следствие, всему последующему развитию событий в прошедшем двадцатилетии. Пока остальная страна вяло наблюдала за событиями августа 1991 года по телевизору, гадая, чем все это закончится, и не предполагая, насколько же сильно они изменят всю их жизнь, это активное меньшинство творило историю на улицах и площадях, в кабинетах и залах заседаниях и, надо сказать, сотворило-таки. Они не знали и не могли знать, чем все это закончится и к чему в итоге приведет, но, по крайней мере, они точно знали, чего хотят и чего не хотят. И вот любопытная вещь. Там, где «хотения» этого активного меньшинства совпадали и резонировали с «хотениями» пассивного большинства, они, странным образом, удовлетворились практически все. Были специфические желания меньшинства, к которым большинство испытывало, мягко говоря, отстраненное безразличие — они так и остались желаниями. Например, парламент — как в Англии, суд — как в Америке, работа — как в Японии, свобода прессы — как во Франции. Все эти специфические институциональные требования активного демократическогоменьшинства, затевающего реформы в конце 80‑х — начале 90‑х годов, оказались чужды и малопонятны большинству населения страны, которое их попросту проигнорировало и воссоздание которых в стране провалилось с большим или меньшим треском. Были неписаные и невысказанные, но явно ощущаемые настроения большинства, про которые академическое или хоть мало-мальски образованное меньшинство знало, что они нереальны и неосуществимы. Могущество — как при Сталине, изобилие — как в Америке, покой — как в Швейцарии, а социальные гарантии — как в Швеции. Всем, кто пытался смотреть на вещи мало-мальски реалистично, было ясно, что никакие реформы всего этого не дадут, что бы ни обещали отдельные политики и демагоги. Они и не дали.Мечты, которые сбылись С другой стороны, было немало вещей, в пожелании, и возможности реализации, которых сходились и продвинутое меньшинство, и инертное большинство — и они таки реализовались. Не будет большой натяжкой предположить, что позднесоветская власть равным образом достала и активное, и пассивное население страны — и те, и те были бы рады избавиться от коммунистов во власти. И таки избавились. Во всяком случае, никто за них не вступился. С еще меньшей натяжкой можно предположить, что и те, и другие с еще большей радостью готовы были бы избавиться от всевидящего ока советского КГБ и всепроникающего идеологического надзора ЦК КПСС. Бесконечное повторение призывов и лозунгов, в которые уже никто не верил, включая самих повторявших, мелочный контроль за повседневной жизнью постоянные «указивки» на то, что можно читать, слушать, смотреть, говорить, а что нельзя, до того уже надоели всем, кто пытался жить жизнью, хоть чуть отличной от амеб, что избавление от этого контроля опять-таки приветствовали все, ежели не с радостью, то, по крайней мере, вполне благосклонно. За эти двадцать лет люди уже так привыкли, что власть не лезет к ним в душу, что любое подобное посягательство воспринимается уже крайне болезненно, а потому реинкарнации практически не подлежит. Люди хотели избавиться от советского продуктового дефицита. Люди избавились от него. Сейчас, двадцать лет спустя, о продуктовом дефиците, о невероятных очередях за хлебом или за спичками вспоминать довольно смешно. Но именно это стремление — набить полки магазинов и желудки граждан — явилось едва ли не главным мотивом всех реформаторов и сочувствовавшего им населения. Что ж, оно воплотилось сполна. Полки и витрины магазинов у нас едва ли не красочнее, чем на Западе. А что касается цен, так ведь на то негласного социального контракта между реформаторами и населением заключено не было. Подписывались только на избавление от дефицита. От него избавились. Многие мечтали о жизни — как на Западе, о сервисе — как на Западе, о досуге — как на Западе, о работе — как на Западе. Достаточно многие, чтобы их стремления совпали с планами реформаторов и воплотились в реальность. Всю социальную и бытовую инфраструктуру, которая на Западе создавалась многие десятилетия, если не столетия, у нас умудрились перенять и внедрить за прошедшие два десятка лет. Ну, если не везде, то, по крайней мере, там, где этого очень хотели. Большинство населения уже сейчас ходит к частному дантисту — как на Западе, ставит машину в автосервис — как на Западе, пользуется средствами связи, как на Западе, и смотрит новости без обязательства вникать в них — как на Западе. Если всё это и было целью революции 1991 года, то она их достигла. Если люди хотели этого, они получили. Всего двадцать лет спустя.